Думал ли ты, что такой будет жизнь?

Как и все мечтатели, я путаю разочарование с истиной
Жан-Поль Сартр, «Слова»

Фундаментом любого великого мыслителя является интимная и разрушительная близость с Реальностью. Это неестественная близость, как близость сына и матери, как смелый взгляд в глаза Бога. Это бой, который должен быть проигран каждым ещё до начала. Этот проигрыш должен состояться во имя самого проигравшего. Он учит смирению, гордым Отец не благоволит.

Потому нас так завораживают рассказы о пошлых похождениях мудрецов под Её одеждами, хоть и возвращаются они оттуда неизменно больными и несчастными. И никто не скажет наверняка: ослепли они или прозрели. Поэтому мы восхищаемся ребёнком, побеждающим Отца, хотя сами же прокалываем дерзновенному ноги и бросаем к подножью Киферона. Лишь когда он нас спасает, признаём своим царём.

Главная подножка человеческого ума заключается в том, насколько немыслимое тяготение приобретает этот безнадёжный путь мудреца, когда на горизонте появляется мираж победы. Беспокойный разум не способен сопротивляться зову тайны и некому привязать его к мачте.

Так и я собираюсь отбросить последние оковы счастливых идеалов, дабы упасть в Её холодные, безразличные объятия, а свой успех измерю болью наказания, которое Он обещал всем гордецам.

Похороны неба

И часто я вечернею порой

Хожу к местам заветного свиданья,

И вижу я в мечтах мне милый образ твой,

И слышу в тишине тоскливые рыданья.

Сергей Есенин

Как можно возвыситься против своей воли, не в триумфе, а в разочаровании? Ответ туп и прост, как всё, в чём приходится слишком хорошо разобраться: достаточно посмотреть вокруг и осознать, что нет никого там, на Олимпе. И Олимпа, я вам, дамы и господа, доложу, тоже нет, это просто курган, в котором покоятся наши идеалы. Живых там нет и, как ни странно, никогда не было. Всякий идол рождается уже мёртвым. Видеть его живым, гордо восседающим где-то на троне в небесах, — потакать надругательству над телом умершего (уголовно наказуемое преступление, кстати). Не стоит таким заниматься.

Но я, к сожалению, занимался. Поэтому сейчас и стою среди кучи разбросанных трупов имени моей же юной глупости. Теперь я понимаю, что должен снова похоронить их, но не раньше, чем взгляну каждому в мёртвые глаза и безвозвратно отдамся липкому, обволакивающему ощущению человеческой ничтожности. Таково моё наказание за желание прозреть. Всякий достойный путь взрослого человека начинается с покаяния (им, скорее всего, и заканчивается). Наверное, в этом и заключается Его издёвка, да? Только гордец пойдёт этим путём, но дойдёт до конца лишь тот, кто в пути станет смиренным. Суть всегда в самом пути, как говорят зануды, но да ладно.

С самого начала я, нервно попивая что-то как можно более крепкое, подхожу, на удивление, не к трупу, а уже к могилке. Это один из настолько старых идолов, что его смерть я уже давно принял и это я отмечаю собственную маленькую победу. Конечно же, я был щедро вознаграждён, так бывает всегда, когда действуешь мудро, смело, умеренно и справедливо.

Эта старая могилка с покосившимся, подгнившим деревянным крестом, но от неё не веет мёртвым холодом, к сожалению, нет, она ещё дышит, ещё отравляет мир вокруг. Там, в земле, лежит опухоль, которая питается самым ценным в нашем мире, а ведь мы сами приносим ей жертвы. Она принадлежит школе, в которой я учился.

Когда-то я имел к ней уважение, даже трепетал перед этим чужим, страшным местом, где всякий взрослый знал в разы больше меня. Что ж, уже в средней школе я убедился в том, что она — обитель мусора человеческого. Учителя в подавляющем, как дно Марианской впадины, большинстве — поражают синхроничностью внутреннего и внешнего ада. Они выглядят как-то, что нельзя показывать детям. А если внутри и находится что-то хорошее, то это то, что они не успели переварить. Недообразованные, злые и некачественные распространители образования. Те, кто унижает детей, кто ломает детей. В моей душе, конечно, есть не только злость и отвращение. Были исключения, светлые искры и мне не хочется задумываться о том, должны ли были они бороться с тем большинством людоедов. Они зажгли в моей душе по себе свечку, пусть так и будет.

Странно: я чувствую, что имел бы к этой проклятой институции больше уважения, как к достойному врагу, если бы они делали все это ради какой-то очередной «великой» цели. Но если бы я это признал, я снова обнаружил бы себя выпачканным в грязи, с трупом, усаженным на трухлявый стул-трон на вершине кургана-Олимпа.

Нет, это недопустимо, они не враги, их нельзя превозносить до такого звания. Это глупые, инфантильные существа, которые сами не ведают, что творят. И я не могу найти в своём сердце к ним жалости. Я бы удостоил их всякой кары, ведь отравляют и пожирают они самое святое, что есть в нашей жизни. Может быть, когда-нибудь я смогу пожалеть даже их, умом я понимаю, что и они глубоко несчастны. Но пока что я лишь делаю тупым ножиком засечку у себя на сердце, чтобы не забыть, чтобы в будущем ещё попытаться излечить эту ужасную гниль. Делаю засечку и иду дальше.

Прямо здесь, совсем рядом покоится моя первая любовь… Нет, вру, не покоится. Нельзя путать свои желания с реальностью. Навсегда её закопать всё никак не получается. Этот кадавр меня преследует до сих пор и будет преследовать дальше. Всё, что я могу предложить Ему в этом случае, — некую извращённую форму смирения, ведь искупить свои грехи почему-то никак не получается. Я давно сломал трон, который сам когда-то построил и на который сам это существо посадил. Так они и должны были бы валяться на кургане: обломки трона и это недостойное тело. Но как же его окончательно похоронить, если земля не принимает? Иногда я чувствую, как оно дышит мне в спину, пристально на меня смотрит. Конечно же, не оборачиваюсь, ведь я не герой романтического мифа, да и искушения давно нет. Наверное, есть и моя вина в том, что оно за мной тащится, поэтому остаётся принять это как Его безусловно справедливое наказание, иначе ноша станет совсем уж мерзкой.

Что ж, нужно идти дальше, нужно всех похоронить сейчас, в ночи, чтобы случайно не погрузиться в иллюзии солнечного дня и не забыться опять.

Ночь на этом болоте тихая, даже туман как будто расступился, чтобы я мог лицезреть всю глубину этого идеалистического разложения. Ах, вот она, я нашел следующую, уже более дорогую и зловонную, могилу университета. Да, вы, господа, верно подметите, что можно было бы его рядом со школой похоронить, но тогда мне придётся возразить, что это моё кладбище и на ваши верные подметки в данном случае плевать. Я своих идолов сортирую хронологически, а не тематически, уж извините.

Тут я тоже как будто хорошо всех захоронил, удивительно, я думал, что… ну да, нужно же похоронить не один только мой университет, но все, все они должны лечь в эту братскую могилу. Продажные, крайне ленивые, отчего поголовно безмозглые, рассадники заносчивости. Главные осквернители всего светлого. Они берут Разумное и его осознанно не понимают. И это намеренное непонимание они преподают детям, уже опустошенным, отравленным скверной школ. Эти трупы мне ещё предстоит похоронить правильно. Тут нужно и голову отрубить, и осиновый кол в дыру на место сердца загнать. Это зло страшное, ведь оно маскируется под разумное и доброе. Одно хорошо — они все трусливые. Только бери и бей, пока рука не устанет, они друг за друга не заступятся. Эх, надо, надо, да только лес расступился, мне сейчас не под силу победить это зло.

Но всё же могилку я на всякий случай притаптываю и делаю ещё одну засечку на сердце. Так я напоминаю себе, что для меня они, может быть, и безошибочно мертвы, но другим всё ещё могут казаться идолами.

Что ж, я стольких похоронил, а ещё даже не особенно запачкался. Мёртвые болота благоволят мне. Только туфли в гнили испачкал, пока топтался на последней могиле, и труп моей когда-то возлюбленной всё так же до мурашек дышит в спину. Но я пока что достаточно пьян, чтобы это терпеть. Идём дальше.

А дальше опять могила, но земля заметно вспахана. Может быть, я её в бреду снова разрывал? Или недавно кого-то туда подхоронил? Быть может, и то, и другое? Руки-то у меня по локоть в грязи.

Эта могила тихая, неприметная, о ней как будто можно забыть, но ведь это не сделать по команде. Тут покоятся те, с кем мне хотелось быть, те все, кто заинтересовал меня после первой. И каждый раз я от них ждал чего-то большего, чем-то, чем они на самом деле были… и могли быть. Их тут не много, но и не мало, пожалуй, пять, а может быть и больше. Интересно, разве так сложно было хотя бы попытаться усидеть на том троне, который я им возводил? Наверное, даже думать об этом неправильно, ведь чего я добиваюсь? Оправдания своих собственных бредовых иллюзий?

Если уж на то пошло, я должен быть благодарен им за то, что по крайней мере были, что когда-то хоть на мгновение на те ветхие от рождения троны присаживались. Они мне помогали идти… но и отравляли мой путь. Чего было больше — отравы или света? Наверное, всё же света. Да и по большому счету важно лишь то, что я наконец-то почувствовал, что могу полюбить не-идола. Это ли не триумф?

Наверное, тут задерживаться не буду, нет смысла беспокоить это место. Нужно идти дальше.

О, а тут уже сидят проблемы. До сих пор о них спотыкаюсь, никак не могу привыкнуть к реальному положению вещей. Тут трупы не простые, а золотые, и троны возводились не мной. Хоть кладбище и моё, но строили их другие, те, кто увещевали меня, убеждали, что это что-то великое, что-то, с чего нужно брать пример. Для меня, в силу профессиональной занятости, это, в первую очередь, самые крупные и авторитетные газеты, те же Дэйли Бист, всякие Гардианы да «ветераны» журналистики, которые на них работают.

Мне повезло, Отец во всей своей злой иронии прислал их ко мне лично. Видимо, захотел, чтобы я воочию убедился и на всю жизнь запомнил: то, что ты работаешь в большой, во всём мире признанной конторе, не означает, что ты человек высшего порядка или хотя бы большой мастер слова. Они взяли у меня интервью. Если бы я его сам не отредактировал в последние минуты перед сдачей, пришлось бы требовать, чтобы мою часть из материала удалили. Оказалось, что искажение слов в пользу повестки, отсутствие пунктуальности и поиск дешевой драмы не фильтруются даже почётными наградами. Стыдно признать, что я когда-то думал иначе, но: «Врать плохо», — так говорит Бог и мама, потому вынужден быть честным.

И снова-таки, я бы даже хотел видеть знаменитые издания своими великими врагами, ведь мне самому надо было бы стать великим, чтобы с ними воевать. Но они тоже на эту роль никак не годятся. Нужно просто запомнить, что быть лучше них — не «круто» и гордиться тут совершенно нечем, это не достижение, а базовое требование к любому, даже начинающему журналисту. Надо закопать их поглубже, а то вдруг ещё вылезут — не хочу их больше видеть.

Высший им почёт — бросок в яму. А троны их сожгу, даже память о том, что когда-то смотрел на них снизу вверх, хочется уничтожить. Как, впрочем, и все эти «корпорации». Зажравшиеся, испорченные дети, возомнившие себя властителями и управителями мира.

А ведь они как-раз и могли бы стать хотя бы достойными врагами, но я понимаю, что мне с ними воевать нет нужды. Эти опухоли — естественные образования на Его теле. Да, в них необходимо смотреть, неприкрыто, широко открытыми глазами, не зря же Он их мне так демонстрирует. Но воевать с ними — всё равно, что воевать с мельницами. А у меня нет сил быть Дон Кихотом, хотя я бы даже хотел, это ведь так романтично. Жаль, что на моём кладбище романтике осталось совсем мало места.

Поставлю ещё одну засечку на сердце, но не как напоминание о необходимости вернуться, а как напоминание о том, что нужно людей собирать и увещевать, помогать хоронить идолов в их мирах и искать вместе с ними лучшие пути.

Что ж, вот я уже запачкался по пояс, пока разбирался с ними. Интересно, эта грязь со мной навсегда или солнце заставит её засохнуть и отпасть? Пожалуй, я уже смогу принять и первое, и второе.

Идём дальше. Хоть и не хочется, очень не хочется. Это уже само ядро моего кладбища, и я чувствую, как оно болит и сопротивляется, водит меня кругами, пытается доказать, что болит из-за того, что сердце, а не из-за того, что гной. Пытается убедить, что сюда ещё рано идти, что ещё есть, где побродить и кого закопать.

Ну что же, в чем у меня нет сомнений, так это в том, что я себе вру. Значит время сейчас копать именно тут. Ведь сидит здесь тот, кого мне до сих пор хочется назвать достойным.

███ ███ ██████, ███████ ██████ ████ ███████ ███, ███ █████ █ ██████, ███████ ███ ███ ██████ █ ████ █████████, ███████ ████████ ████████ █ ████████████, █████ ██ ██████ ████████████, ████ ███ ███ ██████ ██████. █ ██ █████ ███, ██ ██ ███████ ████ ██████████ ████████, ███ ████ █ ██████. ██ ███ ██████ ███████ ████████, ██████ ████████████, ███ █████ ██ ████ ███████████████ ██ ██████ █████. ███ ██████ ██████, ██ ████, ██████████, ██████, ██ ██ ████, ████ █████████ ██ ██████ ██ ██████ ███, ███ █████, █ ███████ ██████ ███, ███ ███ ██████ ██ ███ █████.

Труп этого идола я хороню с нежностью, как хоронят отца, как хоронят по-настоящему близкого человека… всего лишь человека. Его вина наименьшая из всех.

Мне тяжело тут оставаться, потому скорее иду вперёд, как будто бы осталось ещё лишь две могилы. Хотя… наверное даже одна, пусть она тоже будет братской.

Это наши идолы. Мои и двух моих ближайших друзей, единственных друзей. И удивительно, но сейчас я не чувствую особой боли. Как будто понимание её затмило. Всё же мы не пали, ещё слишком рано для таких титулов. Пока что мы оказались всего лишь людьми. Мы ещё многое можем и, я уверен, многое сможем, вопреки всему, благодаря всему. Мы оказались много более людьми, чем мне хотелось бы, но признаю, что Природа неисправима, как бы я ни хотел иного.

Пожалуй, это не грех, может быть, это даже сыграет в нашу пользу. Но наши богоподобные изваяния необходимо уничтожить, и трупы этих идолов, как всегда, захоронить. На наших надгробиях напишу землёй: «Мы всего лишь люди». Это станет и призывом, и упокоением для нас и наших идолов.

Нежеланная корона

Если уж сходить с ума, то за это нужно получать деньги, иначе тебя запихнут в психушку

Древняя мудрость Гонзо: интервью с Хантером С. Томпсоном

Я стою на вершине кургана, моя работа наконец-то завершена. Вокруг лишь могилы, топи и тишина. Даже любовный кадавр притих, ощутив всю мифологическую грандиозность момента. Немного гадко липнет к телу промокшая, грязная одежда, зато теперь некогда белая рубашка под стать брюкам, тоже черная. Да и, пожалуй, это логично, зачем я вообще попёрся на кладбище в белом?

И вдруг я начинаю чувствовать себя неадекватно высоким. От выпивки я всегда себя чувствовал только наоборот, особенно низко, в чем же дело? Ощущение высоты неумолимо усиливается, сердце леденеет, мне кажется, что я вытянулся на несколько десятков, если не сотен метров. Я падаю на колени, но даже так ощущается до тошноты ужасающая высота. Вот бы сейчас скатиться к подножию кургана-Олимпа, найти в его мягкой, поросшей влажной травой стенке укрытие, но кажется, что любое движение нарушит моё хрупкое равновесие, и я непременно разобьюсь.

Это, друзья мои, ничто иное, чем головокружение от безуспешности. Пока я задыхаюсь от ужаса на кладбище своих идолов, предлагаю диссоциироваться и оценить сложившуюся ситуацию отстранённо. Перед вами человек, который так хотел добраться до чистого восприятия реальности, так стремился освободиться от всех возможных шор и предубеждений, что случайно остался единственным стоящим (ударение ставьте сами) на кладбище, где все, как полагается, лежат.

Он думал, что в его небе так много звёзд, что ему всегда будет к чему тянуться, лишь бы успеть за короткую людскую жизнь. Однако случилось обратное, оказалось, что звёзд нет, есть лишь блуждающие, слепые люди, при этом никаких физических и даже метафизических опор нет… просто потому, что их нет, потому, что одного его желания банально не хватило, чтобы их материализовать.

Вот так ощущаются Её холодные и безразличные объятия. Пустота да и только. Но из этой пустоты можно сделать много выводов, которые он обязательно сделает, когда немного пообвыкнется в своём новом окружении.

Но что там со мной и почему вдруг стало совсем уж темно? Похоже, что время снова ассоциироваться.

Ага, теперь всё ясно, это не ночные тучи закрыли луну, ведь я их на своём кладбище не придумывал. Это я закрыл глаза, не выдержав пустой высоты. Иронично, не так ли? Так стремиться чистому философскому взору, так переработать само своё мышление, мировоззрение, чтобы в последний момент испугаться и спрятаться от самого себя за закрытыми веками. А что предлагаете делать?

Признать, что я что-то умею и на что-то гожусь? А как это в действительности нужно было бы сделать? Как много ответственности на себя я оказался обязан взять, если нет никого достойного над головой?

А как же все мечты? Что, я уже столь крут, что куда бы ни пошел, несколько прочитанных книг и пара месяцев практики уже делают меня сильнее тех, кто работал в сфере десятилетиями? Я бы мог смириться с собственной восхитительностью, и то с трудом и с синдромом самозванца, но смириться с тем, что подавляющее большинство людей вокруг просто идиоты — вот, что невыносимо. Сами подумайте, было ли главному персонажу фильма «Идиократия» приятно оказаться самым умным среди идиотов, понимая, что по своим стандартам он вообще крайне посредственный по интеллектуальным способностям человек?

Это не коронация и не развенчание — это глупость. Оказывается, самое сложное не в принятии собственного величия или ничтожности. Самое сложное — принять повсеместную лень и глупость.

Чего стоит корона посредственности среди глупости? Всё равно же нужно стремиться к чему-то действительно высокому, сложному?

Хочу ли я открывать глаза? Хочу ли я смотреть на столь ничтожный мир?

Незаслуженное счастье

Мы должны быть готовы избавиться от жизни, которую запланировали, чтобы обрести ту жизнь, которая нас ждёт

― Джозеф Кэмпбелл, «Спутник Джозефа Кэмпбелла: размышления об искусстве жизни» (пер. авт.)

С закрытыми глазами стало ощутимо легче, я даже смог сесть и успокоиться. Бликами играют фантомы погребённых идолов и дарят комфорт старого, мнимого мира. Я пока что боюсь снова соприкасаться с Ней, не открываю глаза, чтобы не увидеть себя снова в этой безразличной пустоте, не увидеть реальность слишком ясно.

Но я уже заглянул, я уже узнал, как там, и это ядовитое знание нужно попытаться нейтрализовать осмыслением, пока ещё не поздно. Наверное, первое, что я осознал, — это бессмысленность страха как концепции. Чего вообще можно бояться и зачем? Потому мы так глухи друг к другу, что живём среди идолов, миражей, иллюзий, что закрываем глаза ночью и в ужасе замираем до восхода солнца, чтобы упрямо слепнуть, сверля его взглядом. Бывает же, что тень говорит больше, чем тот, кто её отбрасывает? Моя точно многое может сказать…

И главные добродетели Платона становятся самоочевидными и гораздо более выполнимыми. Заморочка Достоевского «каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно», действительно становится несомненной. Да и вообще гораздо яснее видно, пусть и с закрытыми глазами, из чего исходили великие мыслители. Они действительно в той или иной степени раздевали Реальность, а от ужаса очень быстро и непоправимо трезвели. Ох, как это неромантично оказывается на практике. И ясно, что каждый с этим прозрением справлялся по-своему, да и вовсе не каждый на самом деле вообще справлялся.

Как жаль, что пришлось на неё посмотреть…

И как не гневить Бога после увиденного? Как жить нормальной, общепринятой жизнью? Придётся снова научиться видеть, ходить, говорить и думать. Это подобно новому рождению, однако не покидает чувство, что это будет скорее хорошо, чем плохо.

Странно, мир так и не схлопнулся от этого полу-слепого, испуганного прозрения, я всё ещё ощущаю руками траву, меня обдувает приятный ветерок, пускай и кладбищенский. И я бы, наверное, не отказался от вкусного ужина… или уже завтрака? Может быть даже хорошей компании, да, но кто же согласится позавтракать на кладбище?

Неужели нам всё-таки вопреки всему доступно счастье? Неужели оно всегда было так близко? Может ли быть, что от него нас отделяют лишь наши же трупы идолов на тронах?

И когда будет рассвет?

Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами

Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»